Заболит вдруг душа от чего-то,
Словно глухо гитара звенит,
Словно кто-то стучится в ворота,
А в окошоко не видно не зги...
И свеча вдруг тревожно забьётся
Отраженьем в оконном стекле,
Тихой струкой над крышей завьётся
Синий дым и растает во мгле...
Запустело в саду и в ограде,
Тихо - слышно как сердце стучит,
Улетаю - я рада - я рада!
Перелётная птица кричит...
И звезда запоздалая гаснет
В перелесках, опавших вчера,
Что же ты, заплутавшее счастье?
Собирайся - в дорогу пора...
В осеннем солнце с высока
Летят сквозные паутинки,
С небес на землю облака
Роняют тень и голубинки.
День по осеннему прохладный,
Ни мух, ни гнуса, ни слепней.
Осенний день, по-русски ладный,
Спешит дорогой вдоль плетней.
Скуластых яблок загляденье,
Зерно потоком в закрома!
Как ароматно спит варенье
Пройдя кипящие шторма!
Короткий день и час неслышно
Скользят натруженным крылом.
Да, как то не по-людски вышло,
Не попрощался с летом дом.
Расстался с благом, неучтиво!
Не расстелился до ворот,
Калитка звякает тоскливо,
Крючком, о встрече через год.
Полнится осени картина,
В ней всё: достаток и печаль,
И кот - домашняя скотина,
Смотрящий не мигая вдаль.
Утро разбилось
Звонкой прохладой.
Иглы снежинок
Колют утратой.
Стекляшки на луже,
Блеск отражая,
Инеем в душу
И неживая.
Поздней осенью даже ангелы
Покидают продрогший сад.
Их нежные перышки падают с небес
На белые хризантемы.
Хочу найти свой сад тенистый,
Между ручьев,
Среди берез и лип душистых.
Земля в нем дышит теплой влагой,
С небес струится синь прохлады.
Там птицы ангелам послушны,
Поют цветам и зверям простодушным.
Цветы дурманы источают,
И на головках бабочек качают.
Ранним утром,
В светлый день,
Улетай душа скорей.
Ты на волюшку лети
Увлекайся и люби.
Ты живи душа живи
Не горюй и не тужи.
А под вечер возвратишься
Богу низко поклонишься.
Бог же скажет
Жизнь прошла
Отвечай за все душа.
К моим ногам летят листья. Ярко-алые, похожие на язычки холодного пламени, бледно-желтые с легкой кофейной дрожью, пепельно-серые и багрянистые, оранжевые и коричневые. У одних в середине еще оставалась грустная зелень, а края были подпалены дыханием осени, другие казались сшитыми тонкими прожилками из множества разно-цветных лоскутков.
Октябрь наследил, его привычка.
Я машинально ловлю летящие ко мне листья и машинально разглядываю их.
Листочек с березки. Маленький, гладкий, округлый и трогательный, как ладошка ребенке. И такой же доверчивый и бездумный.
А вот удивительно кроткий, нежный и, вместе с тем, пронизанный какой-то тайной тревогой, несдержанным беспокойством, почти суеверным страхом, неизвестно перед чем цвет осинового листа.
Не знаю, почему, но только теперь, сейчас вот, когда я сижу на земле,
прислонившись к осине и чувствую спиной, как тепло и сильно бьются в ней жизненные соки, только теперь я начинаю по-настоящему читать лицо матери, каким оно бывает всякий раз, когда мать собирает меня в дорогу.
Со старого, узловатого дуба падает мне на колени широкий, шершавый, шуршащий, как фольга, изборожденный морщинами лист. Я долго и напряженно вглядываюсь в его извилистые роcшивы, и вдруг по моей щеке скользит в неумелой ласке большая, натруженная ладонь моего отца.
Я поднимаюсь с земли и долго стою в неподвижности, утеряв нить неведомо откуда нахлынувших мыслей и ощущений. Потом, будто что-то наконец вспомнив, набираю большой букет из самых красивых листьев и, с облегченной душой, выхожу на опушку.
Осторожно и бережно несу я домой частицу осенней лесной палитры и целое море протяжного, неотразимого и невыразимого словами запаха листопада.